Что надо иметь в виду, отправляясь на выставку или усаживаясь перед экраном? Лилю Брик давно уже принято упрощать и принижать: заглядывать ей под юбку, считать углы в любовных многоугольниках, предъявлять ей задним числом счета то за автомобиль от Маяковского, то за модные чулки. Или записывать ее — то в ведьмы, то в феи.

Кто-то, конечно, скажет, что она сама для этого давала поводы. Одни припомнят ей, что слишком много сделала для славы Маяковского, — другие, что «сломала ему жизнь». Кто-то сошлется на злословивших о ней еще при жизни — и со всех сторон: авторитетнейшая поэтесса Ахматова обозвала «лавочницей» и «чекисткой», а художница Надя Ходасевич, многим обязанная Лиле, наоборот нашептывала министру Фурцевой, что Лиля «антисоветчица».

И вот же удивительно: многие как раз из тех, кто должен бы по жизни оставаться благодарным Лиле Брик — в трудные дни, еще с шестидесятых, когда ее стали вычеркивать из истории литературы, стирать с фотографий и попросту уничтожать, — так вот они не то что отвернулись… Просто как-то отползли. И стали вдруг иронизировать над ней — и намекать, что знают про нее тако-о-о-е.

Интересно: в семьдесят восьмом году проститься с ней — она категорически запретила официальные похороны и завещала развеять ее прах под Звенигородом, чтобы могилу не осквернили те, кто ненавидел при жизни, — пришли как раз не самые, возможно, близкие. На панихиде говорили те, кого заставили порядочность и совесть. Поэты Константин Симонов и Маргарита Алигер, режиссеры Валентин Плучек и Александр Зархи, переводчица Рита Райт. С сыном прилетел Сергей Параджанов — именно с помощью Лили и ее сестры Эльзы с мужем Луи Арагоном он вышел на свободу из колонии. Соболезнования передали обожавшие ее модельер Ив Сен-Лоран, хореограф Ролан Пети и художник Марк Шагал — не просто звонкие имена, но друзья.

Шлейф этот тянется за Лилей Брик по наши дни — сплошные сплетни, домыслы и яд: от тех же ее треугольников до происхождения.

Жаль одного: все это мало что дает — если на самом деле интересна тайна обаяния одной из главных муз столетия. В чем загадка Лили Брик. Откуда уникальный дар — наотмашь жить и собирать, и раздавать все без остатка. Что за страсть — бескорыстно находить таланты, точно отличая подлинное от пустышки.

Среди немногих на всю жизнь оставшихся ей благодарным — даже вопреки досадной ссоре — композитор Родион Щедрин. Он не стеснялся повторять всю жизнь, что именно дом Лили Брик стал для него путевкой и в искусство, и в большую жизнь.

Надеюсь, небезынтересен и читателю наш давний разговор об этом с Родионом Щедриным.

Родион Константинович, ваша жена Майя Плисецкая вспоминала в своей книге, как вы впервые встретились с ней в доме Лили Брик и ее мужа Василия Катаняна. Это было осенью пятьдесят пятого. Там были еще французские гости — актер Жерар Филип с женой и кинокритик Жорж Садуль. И вы, еще совсем молодой композитор, играли свою музыку на бриковском «Бехштейне»…

Родион Щедрин: Да, у них был прекрасный инструмент. Но с Лилей Юрьевной я познакомился раньше, в 1952 году, когда мне еще не было двадцати. Привел меня к ней поэт Володя Котов, помните, он написал «Не кочегары мы, не плотники». Потом, правда, спился и погиб, такая судьба у него, российская…

Тут я должен рассказать предысторию. За два года до этого, в 1950-м, я поступил в консерваторию. А еще раньше, до того шесть лет жил в интернате. Выдержал вступительные экзамены — и родители купили мне путевку на 10 дней в дом отдыха на берегу Оки. Отец был с Оки, дед с Оки, так что как бы в родные места. Чтобы купить путевку мне, родители продали деревенский дом в Алексине…

А в доме отдыха комната была человек на шесть. И вот там как-то в разговорах вдруг стали проскальзывать цитаты Маяковского — «вошла ты, резкая, как «нате!», муча перчатки замш»… А я очень любил Маяковского, просто бредил. И тут слово за слово с соседом по комнате: «А вы любите?» — «Да». — «Раннего?» — «Раннего». — «Первый том?» — «Первый». Тот, где главным образом любовная лирика.

И вот этот сосед в доме отдыха говорит: вас надо познакомить с Володей Котовым. И познакомил. Оказалось, Котов жил в Москве неподалеку.

Родители мои тогда поменяли квартиру, теперь у нас была маленькая однокомнатная на Красносельской. А Котов жил на Комсомольской, рядом. Такие вот, знаете, совпадения из жизни мальчишек советской поры.

Познакомились — и уже Володя Котов предложил однажды: пойдем к Лиле Брик, она и деньги дает на такси, и кормит.

Я удивился: а что, разве она еще жива? — Жива, и у нее рояль есть. Слабаешь им свой «Левый марш» или «По морям, играя, носится с миноносцем миноносица» — я ведь уже писал музыку на стихи Маяковского.

И мы пошли, это был 1952 год, товарищ Сталин был еще живой.

Дом у Брик был хлебосольный — в любое время дня, любое время года первым делом гостя усаживали за стол.

То есть, к Лиле Брик легко мог попасть кто угодно?

Родион Щедрин: Нет, если бы Лиле Юрьевне и ее мужу, Василию Абгаровичу Катаняну, не понравилось, как я «слабал» свой «Левый марш», — ничего бы не произошло. А поскольку хозяевам очень понравилось, я сыграл по их просьбе еще раз и еще, и был как бы принят в ее салон. А у Брик, повторяю, в любое время дня, любое время года первым делом усаживали за стол. Священное правило.

Плюс — хороший рояль «Бехштейн». Она же получала тогда еще треть всех авторских за Маяковского. Потом Хрущев отменит все это и ей, и наследникам Горького, Алексея Толстого. И она станет все продавать, в том числе, и рояль. Но все равно останется хлебосольной.

В те годы, по-моему, я один был там музыкант. Потом появился Мика Таривердиев, Эдик Лазарев, но это позже. А тогда она меня часто просила — поиграйте что-нибудь на рояле.

Вот вы назвали дом Лили Брик полузабытым словом «салон». Почему?

Родион Щедрин: Через Лилю Юрьевну я познакомился со многими. Здесь всегда было интересно. К ней приходили такие люди, как художник Тышлер, Шкловский, приезжал Луи Арагон, конечно, с ее сестрой, Эльзой Триоле.

Помню великого чилийского поэта, ставшего позже Нобелевским лауреатом Пабло Неруду, дружившего с Константином Симоновым, — Лилю Юрьевну это поначалу удивляло. А потом она сама сблизилась с Симоновым через его жену Ларису. Так вот Неруда сказал ей про Константина Михайловича: это человек, с которым приятно съесть хороший кусок мяса… Настоящий такой.

Представляете, мне было почти 20, мы росли на скудной эстетической диете, — а тут на стенах автопортреты Маяковского, картины Пиросманишвили, конструктивистов. Это был не такой салон, как нынешние, знаете, когда богатые люди приглашают к себе из тщеславия какую-то знаменитость… Нет-нет, тут было общение личностное.

Круг этих личностей был узок? Кем были эти счастливчики — «золотая молодежь» тех лет, как иногда сегодня говорят про шестидесятников?

Родион Щедрин: Да я же говорю — когда я попал к Лиле Брик, Сталин еще был жив — какая «золотая молодежь»? И потом, по своему опыту скажу: шестидесятники на самом деле были голодранцы. Я не считал обидным, что Лиля Юрьевна давала мне деньги на такси…

Мне не хотелось жить за счет отца, который мало зарабатывал, — и потому студентом я подрабатывал и в похоронном оркестре, и где-то в ресторанчике, и хором каким-то руководил. Это, кстати, дало и хорошую школу, чисто музыкантскую — тут поиграть немножко на контрабасе, там на ударных, где-то на кларнете или на трубе, не умеючи…

Все-таки дело же не только в обедах и картинах на стене — в чем загадка Лили Брик, чем она так всех притягивала? Одна из главных подсказок — все-таки в имени Маяковского?

Родион Щедрин: Прежде всего это был очень хлебосольный дом… Но, конечно, загадка необыкновенного обаяния Лили Брик этим одним не объясняется. Тут слишком много всего — и имя Маяковского, конечно, было сильнейшим магнитом.

Конечно, и мне помогло, что я знал первый том Маяковского. И Андрюша Вознесенский на знаменитой встрече Хрущева с творческой интеллигенцией в марте 1963 года, где я тоже был, начал свое выступление с Маяковского… Почему Лиля Юрьевна, узнав о той скандальной сцене с Хрущевым на этой встрече, нашла телефон и позвонила Вознесенскому, и он здесь тоже стал «своим»? А почему Лиля Юрьевна пригрела Володю Котова? Потому что он работал в «Комсомолке» и напечатал там целый «подвал» — «Нецитируемый Маяковский», — где вытащил в статье как раз первый том. Потом был пленум Союза писателей, его громили, выгнали из «Комсомолки» — и Лиля сразу пригрела, накормила, дала денег на такси, напоила водочкой, которую он очень любил.

Ваша дружба с Брик растянулась ведь на много лет?

Родион Щедрин: Мы даже жили пять лет с ней в одном доме. До этого мы встречались на Спасопесковском переулке — там ее квартира была на четвертом или пятом этаже, но без лифта. Ей уже трудно было подниматься, и она, не знаю как, но получила трехкомнатную квартиру в новом доме напротив гостиницы «Украина». И мы с Майей, поженившись, получили двухкомнатную квартиру в том же доме на Кутузовском проспекте, 12. У нас в другом подъезде была крошечная двухкомнатная, без передней, так что можно было с лестницы прыгнуть — и сразу в постель…

Муж Лили Брик, Василий Абгарович, написал либретто для вашей первой оперы «Не только любовь». Вы написали музыку к фильму по его пьесе «Они знали Маяковского». В этом доме волновались о судьбе вашей «Поэтории» по стихам Андрея Вознесенского, живо обсуждали, как ваша «Кармен-сюита» возмутила министра культуры Фурцеву, которая кричала Плисецкой-Кармен, чтобы она «ляжки убрала»…

Родион Щедрин: … Да, тогда не видели ни одну репетицию, приехали уже на премьеру «Кармен-сюиты» — и второй спектакль уже запретили. И моя первая опера «Не только любовь» в Большом провалилась с треском. Как сказал тогда Симонов — «потому что боялись секса». Сначала обрадовались, что опера про колхозников. А там сюжет — немолодая председательница колхоза в телогрейке полюбила семнадцатилетнего парня. В ней вдруг проснулось что-то. Этот фрейдовский мотив в 61-м году казался для Большого театра абсолютно недопустимым…

И все-таки через много лет ваши дороги с Лилей Брик и ее домом разошлись — а почему?

Родион Щедрин: Мы с Лилей Юрьевной поссорились… Началось с того, что Василий Абгарович затеял восстановить «Барышню и хулигана», подлинную киноленту, где Лиля снималась с Маяковским. И попросил меня написать музыку — это один час 15 минут. А я как раз тогда был очень занят, симфонию писал, были еще неотложные дела. Говорю Лиле Юрьевне: в этом материале все на музыке, это огромная работа, я сейчас не могу.

Константин Михайлович Симонов тогда посоветовал: вы напишите письмо Сергею Лапину, председателю Госкомитета по телевидению и радиовещанию. Письмо подписали мы с режиссером Юткевичем и Катанян как автор сценария. И я пробился к Лапину — что было не так просто — министр! Целый час его уламывал. Он дал команду студии «Экран».

И вот когда подошло время, звонит Лиля Юрьевна. Я объясняю: не могу сейчас никак. И она мне: «предатель!» — и швырнула трубку.

Меня тогда это дико обидело. Я всегда помогал безотказно, у меня машина была — возил ее всюду. И Майя нервничала — что ты как шофер… Через неделю позвонил Лиле Юрьевне — она не стала разговаривать, а Василий Абгарович наговорил мне грубостей… И все, и мы больше не общались.

Не жалели никогда, что жизнь вот так развела?

Родион Щедрин: Когда-то я сказал, что есть три человека, которые оказали огромнейшее влияние на мою жизнь, — это мой отец Константин Михайлович, мой друг Андрей Вознесенский и Лиля Брик. И это правда. И чем дальше уходит время, тем я все чаще думаю: в моей судьбе ее салон сыграл огромнейшую роль — хотя бы потому, что именно там я встретился с Майей…